2010-2011

знаешь, море это не только внутри и снаружи,
не только небо, миллионами ветров простуженное,
не только глаза бредущего по снегам и минам,
не только огни городов, фонари и машины.

я не знаю как описать,
но я чувствую,
как оно существует, а я отсутствую.
как оно носит гальку, волнуется, падает,
как его корабли покидают гавани,
как его рыбы становятся птицами,
как его волны стирают скалы и лица,
как оно строит планы, танцует и буйствует,

как оно существует, а я отсутствую.

что говорил Экзюпери,
отрываясь от Земли?
от маленькой с пятой тысячи метров
взлетно-посадочной полосы.

в миллионах людей на планете столько боли,
что ей можно было бы выложить дороги до спутников,
построить мост через большущее море,
раздавить потолками в тюрьме преступников.

в миллионах людей на планете столько сомнений,
что не все самолеты взлетают.
и если среди сомнений находится гений.
бывает.

в моих самых маленьких космических милях,
я убегаю по Млечному Пути всё выше и выше:
поднимаю руки,
галактики летят в лицо,
галактики глаза залепили,
чёрные дыры, следят и слышат,
и это кажется самым прекрасным концом,

если бы прохожий
не коснулся меня плечом,
и, вынимая сигарету из-под пальто, как из ножен,
спросил огоньку,
а космос остался
снегопадом под фонарём.

Земля, мы только твои ненавистные подданные
в грудах орбитального мусора, в одомашненных птицах.
сосновые иголки под сердцем Роберта Джордана
растоптаны сапогами фашистской полиции.

приём, Земля, за несколько тысячелетий
мы так и не научились доверять и радовать,
идти по дорогам улыбаясь, оставаться светом,
облаками, Солнцем, кораблями, радугой.

зато мы проливали танкеры в заливах
сжигали города и сёла в дельте Меконга,
кричали о своей сомнительной боли в фильмах,
и были обречены, как Вавилон и Макондо.

зато мы почти пережили себя и вокруг
не осталось врагов, кроме белых и чёрных.
и они тоже, как в той плохой сказке, умрут
в сказке, в которой есть трущобы и бомбы.

хоть иногда сердце задирают подъёмные краны,
и становится легче верить во всякую чушь
про освоение Космоса и справедливые страны,
и в эти нелепые: "я проснусь".

хоть иногда кто-то держит вестибюльные двери,
и они не разбивают с размаху лицо.
я смотрю на него секунду, возможно он верит
что небо есть, но и оно высоко.

а ещё дедушка сказал ему,
что глаза никогда не врут и разгадать их большая удача,
миллионами маленьких "почему"
разрывалась земля, где всегда кто-то плачет.

снег не ложился в году от рождества затерянном
на такие мили,
что не достать ни моей жизнью,
ни усталого деда, влачащего ноги по пыли
между Кабулом и Гератом,
которому всё равно, возможен ли мирный атом,
у которого нет дома, и, значит, квартплаты,
у которого вслед за закатом
начинаются звёзды,
и у караван-сарая ослик -
такая же часть мироздания,
как и чуждое жителям мира
взаимопонимание.

расстояния
не побеждают даже самолёты -
ветряные мельницы на пути Дон Кихота,
километры разбросанных по тайге огоньков на карте
горошины снега на мятом ситцевом платье.

может однажды
в совсем параллельной Вселенной
наступит тепло и такое сознание,
как если ты слышишь, в горах говорят с ветром духи,
спускается с неба, ложится на руки
молчание.

ведь сказка - всего лишь чудо и никогда не ложь,
ты просыпаешься в саду под лепестками сливы.
иногда мне кажется: неважно какой дорогой идешь,
главное, чтобы облака над ней были красивыми.

музыка может ломать любые стены,
ей нипочём глубина и границы.
она -
единственный узник
острова Святой Елены
в океане безлицых.

музыка заставляет танцевать
в переполненном вагоне утром,
в электропоездах полусонных артерий.
"острожно! двери закрываются."
как-будто
это вписывается в миры продолжений,
в стекле отражений,
прохожих движений.

как-будто
если завтра закончится,
а послезавтра
никогда не начнется,
если не будет Луны
или возьмет и погаснет Солнце.

музыка исчезнет.

у планеты душа оборвется.

в два окна на две стороны света
полуденный зайчик бьётся
и хотя бы только поэтому
стоит вставать с кровати
готовить яичницу в потоке проклятий
под мелодии
которых никогда
на всех не хватит.

на моей почте 67 репортажей,
из них недобрая половина - военные действия,
50 на 50 с акциями протеста.
у меня, конечно, тоже не сказка:
пусто.
зато всё на месте.

внутри меня никаких революций:
перегорела лампа, истлели угли.
на циновке сердца мой личный Конфуций
свернулся улиткой, доброй ночи, жди.

так я и жду: акцию за акцией в баре,
сигарету за сигаретой в фойе.
может у меня появится личный О'Хара'
(намного вероятней, чем твари пара,
намного веселей, чем соседка Клара,
сползающая бельем по водосточной трубе).

течение, вообще, интересная штука:
разбивает о камни, конечно, не меньше,
но если лечь на поверхность и раскинуть руки
становится, как минимум, наплевательски легче.

становится, как минимум, пока есть ещё.
когда каждым утром не_умираешь,
на «как дела?» можно соврать: «хорошо».
но знаешь...

капает кран триста сорок девятые сутки,
коммунальные службы на этом теряют.
капает кран, мимо дома маршрутки
прогрызают

асфальт, колёсами, внутри
ни до,
ни после,
ни ре,
ни ми.
я обманываю каждую секунду
своего Конфуция,
улитка спокойствия трещит вдоль панциря
революция.

капает кран триста сорок девятые сутки,
стаканы рушатся с полок, их кто-то бросает.
безвыходность трансформаторной будки.
не_отпускает.

‍

животные смотрят на мир
глазами грустными и безмятежными,
безбрежными.

на глубине всех прошлых реинкарнаций:
после хищника и загнанной жертвы,
после птиц пожирающих падаль и парящих в пространстве,
ничего не играет существенной роли.

поверьте.

ведь наши шаги - суетливость движений
в круговороте смертей и рождений.

ничего не бывает больнее, чем исчезать
не_догоревшим, как пепел по ветру,
как хвост улетевшей кометы,
не_спетым.

и только тем, кто знает и верит
не страшно
быть неодетым среди неодетых,
не важно
какие вокруг города и планеты,

они понимают, что всё поднимаясь - погибнет
не_оставляя ни буквы от имени
на последней, девятой кошачьей жизни
я только учусь понимать и видеть.

так было всегда:
в грязи и тлене - роддом человечества
еще не оперившегося авиацией,
не ощетиневшегося грубыми лабиринтами стен.
у меня есть отчество, но никакого отечества.
у меня и без этого хватает проблем.

так было всегда:
под ногами индийских коров и в трущобах Латинской Америки
вырастали большие и сильные люди, -
никто не боялся жить новый день.
и всегда без истерики
зачинали детей
под тропическим ливнем.

трогая скользкое дно уже невозможно погибнуть.

и даже если в них умирали таланты,
проходили короткие жизни, без вспышек и озарений,
они
искренней всех на Земле
радовались наступлению марта
запоминая в удивительном мире любое мгновение.

улыбка сделала на планете больше любого гения.

так будет всегда:
совершенствуя чувство полёта
ты все забываешь, как только закрылись шасси
и это - моя точка отсчёта.
мой ноль координатной оси.

с возвращением,
гудком теплохода издалека,
поля по весне подъедает река,
на небе, расчерченном ленточкой марта,
я вижу весну через брешь потолка.

наверное лёд - это вовсе не холодно,
под ним километры планктона и рыб,
под ним Океан и межзвездная молодость
в потоках Гольфстрима. насквозь и навзрыд.

там тоже есть Бог.
у него не болит.

у него корабли, и такой навигатор,
который находит всегда
где и кто
упал с берегов
и кому так легко
добраться до дна
и запомнить.

как рвётся прибой.

как небо сметает последней волной.

как чайки находят дорогу домой.

с возвращением,
гудком теплоходным.
отчаянно-длинным.

и в дыме,
есть как в Океане

неуловимое.

у предсмертных записок нет черновиков.
люди стреляют и всё так просто:
фаза и ноль проволоки,
несколько витков
верёвки.
стоящий на подоконнике похож на остров.

вымытый и оторванный ото всех на свете.
под колесами трамвая до полной остановки,
на горячих трубах в кафеле туалета.
передозировки.

20 кубиков вчера и последних месяцев.
каждый день —  вариант бумажки,
оставленной на ступеньках пожарной лестницы,
улетающими с крыш на таксистские шашки.
вверх тормашками.

страшные минуты сидят на карнизе,
замшелая лепнина сыплется медленно,
и неизвестно в какой момент выпишет визу,
транзитную, через все потоки Вселенной.

кухни города такие мрачные,
подворотни исписаны милями слов.
проникающими даже в окна чердачные.
у предсмертных записок нет черновиков.

однажды.
где-то далеко, миллионы, миллиарды столетий,
ангстремы навстречу разрушению,
глобальной космической смертью,
в морозную даль всепрощения.
поглощения.

трудно оторваться от разбитой чашки:
осколки блестят в бесноватости лампы,
уютной только с холодной улицы,
некоторые мечты никогда не сбудутся.

некоторые слова никогда не скажутся,
некоторые абоненты ни за что не свяжутся.
помехи в голове, самом шумном канале,
всем замерзающим на своем личном Ямале.

всем идущим по своей снежной пустыне,
потерявшимся в закружившемся мире,
улетающим в небесные воронки
вместе с самолетами на крыльях ребёнка.

вместе с самолетами, следами на Луне,
всем пропавшим
шрамами
на тебе
и мне.

фотография за фотографией:
цунами ломает
мыльный пузырик
надёжности этого мира,
враги умирают мучительно,
старый Каддафи,
потерянно ищет,
ушедшие годы
в небе над Ливией.

мороз отдает поражённые улицы,
с контрударами еженедельно,
с контрударами сердце колотится, сбудется.
когда-нибудь.
что-то.
наверное.

на мартовских тучах вращаются лица,
плывут перебежками ветра, так быстро,
уходят, как всю свою жизнь уходили:
со смятой кровати,
из грязных подъездов,
из каждой раскрывшейся двери вагона,
иглой, улетевшей за край патефона
в беззвучную бездну.

и в минус, обратный отсчёт -
облако втянуто в трубы.
туннели глотают игрушечный поезд,
на место спешат все молочные зубы.

мотает до дня, где ошибка спускает
с вершины лавину.
срывает
с лица одеяло.
где ты проигравший
начало.

где спирт — это то, что бывает с другими,
где не_существует ни город, ни имя,
ни завтра твоё никогда не настанет,
ухмылками лаймовых долек в стакане.

цветы под ногами,
на ружьях герберы.
полковники ищут
ушедшее небо.

море было больше зимы,
больше снега, дороги,
и в каждом дворике
можно было держать в ладони
камешек,
ракушку,
стекляшку давно разбитых бутылок,
из которых с улыбкой и болью
когда-то пили.

море было больше снежных шапок
на крышах домов,
ближе следов,
ведущих на чердаки.
по лестницам и бельевым веревкам,
по газовым трубам
к соседским кладовкам.

я отмечал широту взглядов,
прогуливаясь в джинсах узких,
от квартала к кварталу
Большой Арнаутской.

дорогами, выходившими к портовым кранам,
рельсами, тонущими в морском тумане,
можно было дышать, и, самое главное, -
это было всего лишь правдой.

попутчики смотрят с багажных полок,
попутчиками полнятся киноленты,
мир - пятнышки на шее жирафа,
лужицы воды на палаточном тенте.

звёздочки качает на орбитах маленьких,
звёздочки ныряют в океан и крыльями
пишут между строчек штрихпунктирной линией,
прячутся под свитер, забираясь в спальники.

трассы крутят ось, горизонты валятся,
дворники швыряет под шансон колонок,
радио помехами привычно давится,
шаркая по полу сонных перепонок.

небо улетает с проводов, как ласточки
перьями срезают облакам горбушки,
падает на землю дождь и в тапочках
сеет на щеках полей веснушки.

слышишь? мы видим.
дай руку. мы дышим.
за опытом опыт.
вселенские мыши.

за запахом запах,
шарниры в суставах.
бывает ли правда
в неправильных странах?

по нитке, по нитке,
вдоль стен и полыни
десятые сутки
дорогой мышиной.

логичнее суммы,
опасней системы.
остаться живыми.
распяты на клеммах

две белые мыши.
закрой. бежим дальше.
зачем мы несемся?
куда это дальше?

забудь и не думай,
я выкину плащ свой.
не холодно, слушай,
ты помнишь, что в гуще

борща можно было
кружок от сосиски
поймать гнутой вилкой?

ты знаешь как это
вернуться на остров?
закрыть двери мира
и больше ни дня
не впускать в эти двери
соседей
и зверя,
мента, почтальона,
врача со шприцами,
случайных влюблённых
таксиста, курьера, -
всех к чёрту.
мы будем всё время
играть на паркете
в туристов и йети,
в акулу и сети,
в прилипшую муху
на старом портрете.

ты знаешь, мне главное...
«клац!», - щелкнет рама.
бывает ли правда
в неправильных странах?