2012-2014

простите нам наши снега,
метели, идущие вслед за ногами,
холодные дни,
не спетые песни,
не посещённые города.

в пломбире с полуденной крошкой
комет, астероидов, пыли
и брошенных спутников,
не заметны подошвы,
но стены вдыхают годами
иллюзий и были
парадные шествия улиц
и шёпот дворов.

окна бросаются прошлым.
случайности тоже имеют последствия.
каждый декабрь
мы видим последнее действие
трагикомической пьесы
про тонущий, но еще не осевший в песок,
корабль.

не ледокол, и не парусник,
не теплоход, и не лайнер.
впрочем, решайте сами.

барже не разводят мосты,
но ей и не нужно ждать ночи,
чтобы пробраться
между
спящими островами.

дорогой обочин,
укрываясь от мороси
и пуль заголовков.

под небом из влаги и проседи.

мягко.

негромко.

будешь ли ты удивлён,
если я расскажу тебе, что
ночью все аэропорты и взлетные полосы схожи?
на выдаче рюкзаки спихивают чемоданы
я радуюсь несказанно,
как будто впервые смог
число на число умножить.
"рюкзачная революция",
как бы сказал один замечательный парень.
а он то уж видел немало дорог.

холод такой настоящий,
он из тех, кто с тобой, если ты
двинулся дальше.
21 на запад,
64 градуса
северной широты.

бары шумят, и мы знаем,
где за тысячу крон наливают по два.
от баров не ходят такси, но выйдя во двор,
ты видишь полярные всполохи неба,
океан рвётся мрачной громадой,
проулками слева
(если быть гигантом, то справа и слева,
за что я люблю острова).

и словно как дóма
всё кажется временным,
ты сменишь уже через несколько дней
асфальт на пустыню из пепла,

и если я всё же художник,
изображая мгновением,
я впишу туда куртку и свитер,
добрую музыку,
капли дождя
буквами в алфавите.

ни один на планете город
нельзя так легко представлять
от сезона к сезону.
ни один на планете город
с таким удовольствием
не меняет на шапку корону.

Лёйгавегюр затихает,
облака закрывают полярное небо.
ты снова на краешке мира,
закрывается бар и следом
на скамейке у бухты,
взрезавшей берег,
тролль из саги
тёмными лапами принялся мир пожирать.
прилив подступает,
улицы мокнут,

все проблемы имеют броды.
эта мысль
колышется, рвётся, стихает,
но всё же просит себя не терять.

в тебе слишком много погоды,
чтобы всё понимать.

в любой ситуации двигайся в горы,
к морю,
на север.

подбирай ледяные ключи,
к самым жарким дверям.

укрывайся полуденной тенью,
засыпай среди хвои и мха.
люди смолкнут,
вернутся деревья.
лес вдыхает подсолнечный ветер,
лес открыт.
у него -
нет потолка.

двигайся к точкам,
где за день
ты не встретишь прохожих.

только здесь,
открывается мир,
каким был вначале
возможно -

каким он и будет в конце.

напивайся полярным сиянием,
волной
и туманом.
этот коктейль,
минуя желудок,
остаётся на сердце.
и в памяти.

избегай тихих заводей,
где есть диван.

не вступай в разговоры о жизни других,
в старых шкафах
день за днем больше пыли
и лени.

город тонет в огнях
и обрывках реклам,

но ты знаешь, что делать.

в любой ситуации
двигайся в горы,
к морю,
на север.

ведь
если подумать глобально -
точка не_выхода -
есть точка спасения.

уставая от новостей,
не доверяя ни одному заголовку,
разреши мне не слушать,
просто не_слушать,
не_убивать.
даже в обмолвку,
даже в своей голове,
даже белые мысли.
от Волги до Вислы,
и справа, и слева от оных
не доверять ни единому слову.

за мгновение
мы стали удивительно маленькими.
нас расцепили старыми средствами.
галстучек синенький, беленький, аленький,
рыже-чёрный в полоску.
к ним тянутся руки,
рвутся подошвы,
наступают на спины,
"мне его, мне!"
безумная свалка,
дефицит у прилавка.
за него тонут в озере,
тлеют в огне,
не понимая, что
любой галстук - просто удавка.

отрицая свое положение
чуть недавней весны
в людях мешаются мысли.
это можно назвать толерантно -
"пределом для головы".

легко потерять дистанцию,
необходимую, чтобы не стать одним,
чтобы не стать одним,
чтобы не стать одним,
переходя на "ты".

возможность быть против -
единственный способ
избежать пустоты.

сначала была тишина,
и только потом из неё возникал,
пеплом,
одноэтажный город.

сначала была тишина,
и брошенные корабли и дома
смотрели на реку, которая
несла и несла свои воды.

через грязный вокзал
проходили и исчезали в дымке лесов
поезда,
рвался лед, и сходили снега
на полмесяца позже.

знаешь, такие города
через пару глотков коньяка,
не вызывают чувства тревоги.

наверное, можно и не писать всех этих строк,
ведь всё придумано раньше.

но
выходя из вагона поезда
Е-бург - Москва
на полдороги,
полпути.
на стекле у платформы
нацарапано слово: "Тоска".
его можно не видеть,
но нельзя избежать
и уйти.

маленькие, несчастливые люди строили мир:
высаживались на берегах, уходя от долгов и погони.
после всенощной пьянки на кухне
вливали в трещащую голову, литр за литром,
кефир.
и к вечеру, такт за тактом, собирали из разрозненных звуков
мозаику симфоний.

маленькие, несчастливые люди не создавали боль,
однако,
в их внутреннем шарике, мятом и спаленном,
её было так много, и казалось, что за спиной
дорога должна покрываться снегом,
но на ней, вопреки,
оставались проталины.

маленькие, несчастливые люди создавали большие
самолеты и корабли,
жгли чертежи.
безнадежно неверный расчет
начинали каждое утро по-новой,
переписывали с ещё одного класса, вечером,
не самый удачный код.
достигали недостижимого,
но не были счастливы,
или даже любимы.

маленькие, несчастливые люди задыхались от несвободы,
возвращаясь в свой аэропорт.
бились на баррикадах, когда уже не было никого,
в непогоду
вели свою лодку по курсу
и точно входили во фьорд
с сетями, полными рыбы
усталости,
полупотухших глаз,
с огоньком сигареты.

ветер уносил её дым,
как время
их чёрно-белые фотопортреты.

доброго вечера, города, изменённые,
не дождавшиеся мессию, окна, лоскутное одеяло
квартир, дворов, районов, подпалённые
солнцем прошлого лета,
летели телеграммы, как уходили облака,
а небо сияло.

лица светлели, на минуту глаза пробуждались,
кажется, у людей обратно росла щетина,
обнимались, как будто вчера расставались.
какого чёрта.
ведь через час на улицы возвращалась зима,
валил надоевший снег. такая картина
продолжалась чуть меньше, чем вечность,
дома, сшитые из тряпок истории каждой семьи
смотрели с уродством и жалостью брошенной псины,
но были
в доску свои.

в алкогольном отделе магазина напротив
(назовём его, скажем, "Мечта")
мнения всех классов удивительно схожи.
там формируется общество, как тело Христа
из вина и немного лежалой плоти,
и около 23 часов никто не берет подороже.
потому что так не начинают жизнь
с ещё одного листа.

домики продолжают скалиться косо,
бросать с застеклённых балконов эмоций хлам,
мы ходим друг к другу в гости,
вдыхаем апрельский воздух.
и колокол, хоть и близко,
но пока ещё не по нам.

если ты на стороне большинства
скорее всего
что-то идёт не так.

весна приходит пораньше,
или совсем никак.

люди ищут свой дом.
меняют город на город,
жильё на жильё,
соседей. разделяют
путь от дома до бара
разведённым мостом.
откладывают самое главное
на потом.

я чувствую, как пролетаю мимо.
дорог и тех мест, которые
перестают быть на карте.
терпеливо
накладывать слой за слоем,
совмещая автостопщика Джека
с пейзажем окраин Анапы.
ром в стакане дядюшки Хемми
с абажуром московской лампы.

мне хочется обещать:
посидеть на табуретках советской кухни,
хотя бы раз перепеть всю тетрадку,
вытягивая лучшие ноты к четвёртой бутылке вина.

сладко.
в этом году пораньше приходит весна.

о насущном:
люди делятся границей и мыслью,
успехом, туманом идей,
желанием
быть стоящим или бегущим,
не доверять сообщениям новостей.

всегда
опасения вызывает каждая сторона,
но,
тем не менее,
ударяя по льду и щитам, по злому порядку
на улицы Киева,
ломая плитку и кладку
в этом году пораньше приходит весна.

‍

планета зажигается огоньками.
меня всю жизнь волновали мгновения, где меня нет
я не видел как:
лесоруб открывает дверь своего приюта,
просыпая на шапку бриллианты, белые трассы комет,
как качает волна пассажиров за джином в каюте,
и на карту ложится другая, и за ставкой уходит ставка,
как в этот момент
на другом обороте Земли
старый-старый торговец поднимает железные ставни лавки,
старый-старый оркестр покидает пивную
и теперь только шлёпанье в лужах
разрывает картину немую.
аккомпанемент
городов, пробужденных гудком корабля,
первым поездом,
люди уносят себя на работу.
доброе, доброе утро, Земля
я опять превращаюсь
из кого-то в кого-то,
и мне не хватает пространства:
велосипеда до моря,
трансформера времени,
запаха после дождя.
среди разных эпох
постоянно будет моя.

я все ещё не увидел как полярная станция
вызывает другую,
как солнечный ветер у полюсов
задает игру миллионов оттенков.
среди снов
самый яркий, в котором лишь камни и снег
в высоких горах
под
головокружительно
синим небом.

направо и лево
я продолжаю быть потрясённым
этим крохотным шариком,
и мне удивительно просто быть маленьким,
и идти
не оставляя
ненужного следа.

город открывает первую бутылку по пути к работе,
потягивается спросонья среди серых кварталов.
новое цветное граффити липнет на доме-сквоте,
брошенном между пересадочных станций
за путями платформ и вокзалов.

город утекает в S-Bahn, по кольцу с юга на север,
с запада на восток, парит над пунктиром стены.
человек одинок, у человека есть борода,
вязанные шапка и шарф,
газета,
Berliner Kindl и Jever,
выход с одной или другой стороны.

человек опьянён
своим безграничным чувством свободы,
возможностью быть непохожим
на представителей своего же народа.
может,
в этих стенах не гаснет
подростковый максимализм?
желание изменить,
защитить,
даже тех, кто приносит хаос
и смерть идеям.

смелее.

январский закат утекает,
над Шпрее вечереет.

из баров выходят и входят
крылатые тени
в раскрытом пальто.

как будто бы без надежды на завтра,
зато
на утреннем поезде с мятой газетой.

на старом пакгаузе
ГДР-овской фабрики
давно написали ответы
на любые вопросы.
вечно грязной, протестной весны.

когда
Зигмунд Йен
видел космос,
он был
намного выше Стены.

на восточной окраине Европы
(Европы?)
тоже существуют бары,
короткий день
и долгий, бессмысленный снег.
на восточной окраине Европы
(Европы?)
сквозняк по шахтам дворов
рамами хлопал,
одиноким был человек.

краски не проливались, стирались.
стены выписаны серым грифелем.
люди старались,
старались,
старались,
устали,
и встали.
отстали.
это было отчаяние,
не_ведущее к гибели.

это было страдание,
не ведущее к святости,
восклицания
по кухням и книгам прятали.

на фотографиях в 85-м, 96-м,
автомобили на улицах кажутся разными,
но
та же немолодая женщина в рыжем пальто,
та же грязная лужа перед парадным.

меняет названия напротив магазин,
человек продолжает свой путь
один.

город был нарисован
памятью и ощущениями в голове.
города не было,
фонари зажигались медленно,
огни отражались в лужах,
на кухнях.
мы создавали Вселенную
больше или равную нынешней,
рухнув
со своих этажей
вместе с дождём, нахлынувшим.

это чувство
глядело сквозь мокрые ветки,
в декабре, около 18-ти вечера,
выходило с вокзала,
когда зажигались кафе.
проспекты были отмечены
рядами летящих цветов.
интересный эффект.

я не могу уловить это место
уже
вечность с половиной лет.

словам не хватает краски,
словам не хватает слов.
мои чувства не вывести на печать.
разрывая бумажные улицы,
я заставляю себя молчать.

потому что за этим листом
ничего не может
достоверно существовать.

трансформация
может быть сборкой,
но чаще всего распадом.
моя резервация
собирает вигвамы,
индейцам раздают одеяла
и, хотя каждый знает
их свойства,
люди ложатся под них.
рядом.

можно закрыть глаза
и бешено представлять,
но за окном не случится море.
белый поток
с ледников
не может достать
утопить и забрать.

немое.

крики складываются.
голоса обращаются в ноль.
так высохло целое озеро.
перейдя в пустыню и соль.

всё легко и доступно.
как-будто,
не нужно учиться,
чтобы всё понимать.
итак. я встану.
зачеркнуто.
стану.
утром,
этим огромным безумным утром.
и перестану существовать.

отказываясь верить в способность перевоплощаться
в птицу, бегущую звездой
по ночному бархату
верхнего нёба космоса
я просто прикладываю проездной,
спускаясь в общество
обычных людей.

на цветке лотоса
раскинул нити сознания Будда.
созерцание
не приносит мне пользы.
каждое утро я верю в чудо.
смотрю вокруг,
и словно в детстве
на суп:
"не буду".

дорогие люди,
наш лес умирает.
он не герой,
потому что
герой не бывает гнилой.

я ощущаю:
тягучую бесполезность борьбы.
липкую жижу рутины.
но
"я"
все ещё
с вами
не
"мы".

сапер продолжает идти.
позади остаются руины.

существует улица, и на ней
живут все мои страхи,
ни от кого не скрываясь,
и особо себя не тая,
они прокладывают свой путь со скоростью черепахи,
никогда не оставляя моего корабля.

я могу опознать каждый дом -
маленькие тюрьмы моей головы,
где
сгрудились идеи,
списанные в металлолом.

сон
прерывает будильник,
который приводит в работу другой,
и они звучат в унисон
возвещая рассвет над Москвой.

я не_становлюсь человеком,
пригодным для высылки,
надоевшим словами,
намозолившим глаз.
добровольно на выселки,
против себя
и никак не для вас.

на последнем дыхании
старых смятых стихов
набираю космический номер:
"эй, ребята, вдохните идей",
но цепочка протяжных гудков не пускает
так проходит за месяцом месяц -
череда неопознанных дней.
Вселенная не отвечает.

и тогда я сдаюсь.

и хватаю удачу за хвост.

и в худое уже не веря
я заканчиваю,
может
ухожу на второе кольцо,
в мохнатых и тёплых лапах
большого и доброго зверя,
обрывая все внешние нити
как в подушку
утыкаю лицо.

вечер не наступал.

в этой стране
рыбы выходили на берег
в тёмно-зеленых фраках
из тины,
мальчишки закапывали
золотые монеты в песок,
чтобы, когда Земля поменяет
картины
кто-нибудь их разыскал,
и волшебный цветок
приобрел у торговца
мечтами и сахарной ватой,
чей пони печально-лохматый
наслаждался закатом.

чуть поодаль,
пассажиров ждал,
широко улыбаясь, трамвай.

продолжай.

пожалуйста, продолжай.

торговец цветами и сахарной ватой
предлагал фотографию,
где Фидель обнимает Гагарина,
или Гагарин Фиделя.
большие суда не садятся на мели,
им уготованы бури и гавани.

не молчи.

в нашем плавании
такие широкие цели,
такие большие надежды.

так-так.

в океане безбрежном
есть чудесные горы,
острова,
хватит одного лишь мотора
на лодке
чтобы добраться.

торговец мечтами,
и рыбы во фраках,
и море к закату
покрытое лаком.

когда расцветают подснежники
для всех беспокойных жителей побережий,
с надеждой
корабли покидают порты.

им ведь не страшно уже
оставить своих
в мерзлом воздухе
белой беды.

когда я сменю этот город,
меня перестанут ненавидеть за место рождения,
во мне перестанут искать национальность,
до последнего вздоха,
мгновения
сердцебиения.
пули идей
должны разрывать
реальность.

давно прошедшее время
никогда не существовавший мир
эй, давай, ты будешь принцессой Мононоке,
мы вырастим сказочный лес на разбитых скорлупках квартир,

заселим добрыми духами
не будем пускать чужаков
я чувствую,
прикладывая к земле ухо,
разговоры предметов,
выброшенных с чердаков.

мне всегда казалось, что было лучше,
там, где мы не жили,
но до нас:
самолеты разрезали винтами
небесные миражи,
называемые облаками,
там играла такая музыка,
которой нет места сейчас.

люди больше верили,
может быть, меньше страдали
покрывались пылью империи,
уплывая в архивные дали.

мы чего-то не знали.

время не умирает,
оно растворяется запахом сигарет,
вы никогда не думали,
что Большая Медведица, может, уже не сияет?
и мы видим
просто остаточный свет?

космос рвёт мое сердце
расстояниями
в тысячи световых лет.

а мне тебя не хватает,
даже на этот момент.

есть вещи:
неизбегаемые,
неубиваемые,
непотопляемые,
вроде ежедневного будильника.
просыпайся,
требует он 6 раз в неделю.
и мимо трясущегося айсберга холодильника
добро пожаловать твоему кораблю
на мели.

с этой самой секунды
начинается то, что начиналось вчера
по кнопке "Replay" однозначно можно
повторить всё с такой точностью,
что даже машин номера
останутся те же в потоке дорожном.

мои дорогие граждане непреклонного возраста
от остановки до остановки,
от осени до весны,
объяты каким-то лишь им понятным космосом,
в котором заранее обречены.

когда туман уходил из долин
с тоненьким звоном
на шеях овец,
можно было почувствовать
как мир неделим
на пространство и время,
и что где-то ещё есть конец.

потерянный, отшвартованный мир
со своей кольцевой
вдруг уплыл,
улетел,
в подорожную пыль,
и однажды вернётся домой.

когда туман уходил из долин,
ему что-то советовал ветер,
обрывая росу с шерстяных паутин,
обрывая вопросы,
затирая ответы.

когда горы
сурово,
но мягко
улыбались вослед
ничего не имело значение.
это было какое-то утро
на одной из планет
в случайное время
и обстоятельств стечение.

колебания температуры
и капризы погоды.
влияют на восприятие событий.
год от года
в этом городе некуда выйти.

представляешь, если закроют аэропорт?
представляешь, если не...

нет.
повезёт.
хотя бы двоим на эту кошмарную тысячу.
каждое утро вымывает мой мозг.
пешком до работы,
пятнадцать минут до безвыходности.
еще один спутник на дно,
под откос.

когда октябрь поливает
каждый вечер дождем:
ласково.
на остановке, вжавшись под крышу, будто
при катастрофе
в дверной проем.
я не верю,
что эти люди счастливы.

‍

если бы у меня были камни,
я бы не строил стены,
они не спасут от врагов,
и, как показал Берлин,
самое страшное для них - перемены.
а плющ за окном
говорит - это жизнь.

если бы у меня были доски,
я бы не строил плахи,
я бы не городил свои земли
от жадных соседских глаз.
мои границы не охраняют злые собаки,
и, если честно, то всё государство -
лишь мягкий, ворсистый палас.

и если честно,
я иногда ощущаю свою неоконченность,
и в каждой строке
у меня есть свой дом, -
последняя частная собственность,
измятый листок
под волшебным дождём.

на высоте синеглазых дельфинов,
глубине белокрылых птиц, -
моё королевство
из корок больших апельсинов,
республика
рваных страниц.

я - брусника, я - краткий момент
для людей за стеклом на платформах,
для людей через щели в заборах,
я - далёкий герой кинолент.

проезжать.
знаешь, как это?
с самого детства я помню
каждую станцию не самой длинной
и не самой короткой дороги,
каждый фонарь.
звёзды на карте уходят с рассветом
вращается шарик планеты,
бегут, до отказу давя на педаль,
октябрь,
ноябрь,
декабрь,
январь.

мы движемся, а значит не всё потеряли,
мы движемся, и это не следствие,
а если (я так уверен что) нет ни ада ни рая,
мы перетерпим в шкафу любое стихийное бедствие.

сердцу некуда чаще биться,
оно не боится
вслед за планетой вращаться.
самолет отрывает шасси,
ты засыпаешь у меня на плече.

продолжаться.

этот город расплывается по мятой скатерти
пятном красной крови,
дешёвого портвейна.
убегает вслед за электричками по заборам граффити,
а мы начинаем день на своих
Вильгельма Пика и Сергея Эйзенштейна.

этот город течет, очень шумно и очень медленно
канализацией метро, автоканалами улиц,
меняет восприятие событий, стирает чувство времени.
вчера мы проснулись,

сегодня уже не сегодня,
в этом замкнутом, бесконечно ползущем лифте
дни до отпуска считают, как кто-то считает приходы
спасите.

нет ни одного на планете места -
такого временного,
такого, которое видишь лишь по пути.

под асфальтом, наверное, галька,
а за следующим домом море.
расти.

и ты дорастешь до морей.

вот только ничто не толкает сильней
к иным берегам
и в далекие страны,
чем лица, дома и охрана, охрана.
чем дымный туман каждый август,
чем полный вагон,
где каждый мечтает о том,
чтобы город
с рассветом растаял,
как странный, нелепый,
предутренний сон.

между нашими странами
одна метель,
одни поезда
и всегда одно расстояние.

между нашими странами
повышенно острое
самосознание.

между нашими площадями
непрерывное колесокружение,
движение,
апплодисменты
и временные поражения,
телемолчание
и для каждой новости
своё искажение.

между нашими улицами
мусор и пепел,
но над головами
совершенно равная бездна:
от моего подъезда,
до твоего подъезда.

между нашими людьми
миллионы литров,
тысячи падений.
справа от границы
есть надежды и грязь, но нет продолжений,
и там живу я,
а слева - душевно и чисто,
на пять километров добрее,
на двести процентов дешевле обед,
вот только надежды
не то чтобы нет,
но...

надежда становится выстрелом.
громко.
история всё-таки падает в одну воронку.
электрик и токарь ломают народы,
и я в это верю так же, как
олень в зоопарке
в свободу.